auxenne_elisee (auxenne_elise) wrote,
auxenne_elisee
auxenne_elise

Category:

Как рождалась религия. «Мы с тобой одной крови – ты и я!»

Из сведений антропологов:
«Австралийские мури называют тотемное животное «своей плотью».
«Австралийцы из Маунт Гамбир (Австралия) убивают тотемное животное только в случае голода и при этом выражают сожаление, что убили «своего друга, свою плоть»
У индейского племени Zuni, когда приносят в дом тотемное животное — черепаху, её приветствуют со слезами на глазах: «О бедный, погибший сын, отец, сестра, брат, дед! Кто знает, кто ты?"[1].

Откуда же появились эти представления о родстве животного и человека и какое отношение они имеют к рождению  религии?

В прошлом посте я рассказывала, как предки человека начали охотиться, и какие сверхъестественные представления это породило. Наиглавнейшим заблуждением явилось представление об оборотничестве: что человек может стать животным, переодевшись в его шкуру, а животное может стать человеком, сбросив свою. Эта интересная мысль родила следующую - что под своими шкурами все животные являются людьми.
Но это было ещё не всё.
Важнейшей составляющей в этом деле стала специализация людей на одном из видов животных. Животное, которое давало человеку мясо, постепенно становилось для него всё важнее и важнее. От успеха охоты на него зависела жизнь каждого человека в группе. Неудивительно, что коллектив охотников мог начать относиться к данному животному несколько иначе, чем к другим – ведь они знали его лучше, чем остальных животных. Мало того, они сами, посредством маскировки и имитации, умели превращаться в это животное. И самое важное – раз они питались мясом данного животного, то, по представлению первобытного человека, получалось так, что мясо животного в человеческом теле становилось их собственным мясом.

Постепенно, как пишет Ю. И. Семёнов, «это не могло не привести к убеждению, что у всех членов коллектива и всех животных данного вида одна плоть и одна кровь, что все они существа одного «мяса», одной породы».

Далее - в ходе охоты было неизбежно появление понятия, обозначающего один вид животных, а именно тот, который и являлся основным источником пищи для данной группы людей. Как пишет Ю. И. Семёнов: «С возникновением видового названия все животные данного вида, продолжая оставаться для человека отдельными конкретными объектами, имеющими свои индивидуальные особенности, в то же время наглядно выступили перед ним как что-то единое, как общность». То есть с возникновением слова, обозначающего животных одного вида, человек нагляднее увидел их единство. Вкупе с тем, что условия жизни требовали от людей единства, то одновременно с пониманием общности животных возникает и понимание общности людей.

И так как человек отождествлял себя с животными, на которых охотился, то есть умел в них превращаться, а также верил в то, что это животное под шкурой такой же человек, как и он сам, а также то обстоятельство, что вся группа людей питалась мясом этого самого животного, и, по сути, «состояла» из «мяса» данного животного, то постепенно в представлениях людей рождался следующий вывод – что человек тоже принадлежит к этому виду животных.

В условиях, когда человек ещё не отделяет себя от других, от природы, такая логическая ошибка была вполне естественна. В книге «Трудно быть принцем» Крупенин А.Л. и Крохина И.М. так пишут о возникновении «Я» человека:
«На первом этапе развития «Я» ещё очень недифференцированно, его границы нечётки и размыты… Кроме того, от «Я» неотделима и экологическая среда, географическое место обитания человека. Многочисленные исследователи всегда удивлялись чувству связанности с природой у представителей «недостаточно» развитых племён. Подобное чувство действительно существует, но оно связано не с особой любовью к окружающей среде или врождённым чувством поддержания экологического порядка. Нет, человек ещё недостаточно выделяет себя из среды, и любое её нарушение воспринимается им как ущерб, причинённый ему лично… «Я» распространяется также на домашних животных и охотничьи угодья. В общем «Я» очень велико, в нём много всего, только очень мало личного. Индивидуального почти нет. Все похожи на всех и неотличимы друг от друга»[2].

Неудивительно, что на раннем этапе развития самосознания человека индивид не мог вполне отделить себя от окружающей среды, и мог отождествить себя с животными, на которых охотился? и в которых, по его представлениям, он превращался.

Как пишет Ю. И. Семёнов: «Единство человеческого коллектива, таким образом, было осознано как часть более широкого единства, включающего в себя всех членов данного первобытного стада и всех индивидов данного животного вида». То есть человек включил свой коллектив в коллектив животных. Следствием такого убеждения явилось то, что человек стал обозначать себя и свой коллектив тем самым словом, которым он обозначал данный вид животных. Таким образом, говорит Ю. И. Семёнов, возникает понятие о «родстве» между человеком и животным, о «родстве» между группой людей и видом животных – то есть то верование, которое получило название тотемизма.

Вид животных, на которых охотился человек, становится тотемом его коллектива, а общность между всеми членами коллектива начинает пониматься как тотемистическое «родство», ведь все они «родственники» по тотему. Ю. И. Семёнов пишет: «Представление о тотемистическом родстве является первой формой представлений о родстве. Понятие о родстве в своей исходной форме не выражало родства в том смысле, как мы его обычно понимаем, т. е. физического, физиологического родства. Оно выражало экономическую общность, существовавшую между членами первобытного стада, экономическое в своей основе единство коллектива».

Примеры представлений о родстве неоднократно описаны у Л.Я. Штернберга:
«Племена залива Карпентария при виде своего убитого тотема говорят: „Почему убили этого человека: это мой отец, мой брат“ и т. д».
«Многие тотемные племена верят, что после смерти каждый человек обращается в животное своего тотема и что, следовательно, каждое животное — умерший родственник. У рода буйвол племени Omaha (Северная Америка) умирающего заворачивают в шкуру буйвола, лицо выкрашивают в знак тотема и обращаются к нему так: „Ты идешь к буйволам! Ты идешь к своим предкам! Будь крепок!"[3].

Итак, люди пришли к выводу, что родственны с животными, на которых они охотятся и мясом которых питаются. Произошло это примерно в то время, когда в коллективе уже существовали правила табу, а именно, запрет на убийства членов своего коллектива. С возникновением идеи, что вид какого-то животного родственен людям, естественно, появилась идея, что это животное убивать нельзя, ведь оно было членом их коллектива. Но тут возникало противоречие: чем же тогда питаться людям? Убивать было нельзя, но и не убивать – тоже.
Ю.И. Семёнов пишет, что «единственным выходом из этого противоречия было возникновение символического отказа от поедания тотемного животного и символической заботы о нём». «Вместо реального отказа от поедания тотемного животного возникло подобие отказа от его поедания».

То есть по отношению к животному стал соблюдаться запрет, принятый в коллективе людей – не убивать и не есть «своих», однако лишь символически. Ю.И. Семёнов считает, что именно из символического отказа от поедания животного проистекает запрет на употребление в пищу какой-либо его части. По представлениям первобытного человека, если не съесть эту часть (сердце, голову, печень и др.), то зверь на самом деле остаётся в живых (сразу же возрождается в другом теле). Из этой идеи развилась забота об останках животных, поскольку о несъеденной части животного нужно было каким-то образом позаботиться.

Забота об останках животного была заключительным элементом зоофагических праздников, то есть праздников со съедением животного. Одними из самых известных являются «медвежьи праздники»[5], проводившиеся у разных народов: у хантов, манси, кетов, эвенков, юкагиров, ульчей, орочей, нивхов, нанайцев, неги-дальцев, айнов, коряков, чукчей, в Америке — у алгонкинов, в частности, у монтанье, наскапи, оджибве, кри, пенобскот, майями, а также у нутка, квакиютль и тлинкитов. Существовал он также в Европе у древних карелов, финнов, саамов. Праздники проводились как в случае удачной охоты, так и в случае церемониального убиения специально выращенного животного.
Ю.И. Семёнов пишет: «Центральным объектом праздника была голова медведя, которую обычно в течение определенного времени не отделяли от шкуры. Голову медведя клали на почетное место, причём так, чтобы она оказывалась лежащей между передними лапами».
«Особый интерес для нас представляет способ ритуальной заботы о костях медведя у нивхов района Чоме, описанный А.М.Золотаревым (1933, с.63). У них головы всех убитых медведей хранились в особом амбаре (лезанге), расположенном в главном родовом стойбище. В этом амбаре, расположенном в нескольких десятках шагов от стойбища, были сложены завернутые в бересту медвежьи головы и висели на шнурках медвежьи лапы».
Из этих сообщений мы можем сделать вывод, что запрет на поедание мяса медведя касался в основном головы и лап. Из этого, полагает Ю.И. Семёнов, возникает забота об останках медведя: «В большинстве случаев череп и кости медведя вешались на ветви деревьев, высокие пни, столбы, шесты и т. п., несколько реже их помещали на специальный помост, складывали в специальный сруб или амбар, еще реже зарывали в землю. Неподалеку от амбара находилось место погребения остальных медвежьих костей».

Интересный пример запрета на поедание определенных частей медведя мы находим в легенде орочей, записанной Л. Я. Штернбергом. В легенде рассказывается о брате и сестре. Сестра выходит замуж за медведя, а затем сама превращается в медведицу и наказывает брату, чтобы он, когда встретит медведицу с двумя медвежатами, не стрелял, так как это будет она. Но брат, неоднократно встречая медведицу с двумя медвежатами, в конце концов решает выстрелить, думая: „Неужели везде, где я ни встречаю их, всё это – сестра. Давай выстрелю". Сестра перед смертью наказывает брату: «Когда будете убивать меня, сестра пусть кушает задние ноги, зад мужик пусть не кушает; сердце пики не давай кушать. Передние лапы пусть твоя жена кушает". Теперь еще, убивая медведя на празднике, ему говорят, называя по имени: „Ты так и так сказывал: таких-то частей не кушай. Не сердись, если по неведению мы согрешили"[6].

Такие представления, опять же, сохранились в сказках. Например, в известной всем сказке «Крошечка-Хаврошечка» корова говорит героине: «…когда меня зарежут, ты мяса моего не ешь, а потом косточки мои собери, и в саду их зарой». Из этих костей затем вырастает яблоня, которая, как и корова, помогает героине.
В индейской «Сказке про Скагеди» https://www.indiansworld.org/Nonmeso/america_indians_myths30.html#.XVvxS-gzbcs в период голода охотники прикасаются к волшебному мешку и загадывают себе животное, которое хотели бы добыть. Колдун, которому принадлежит волшебный мешок, предупреждает их: «Но помните: пусть никто не трогает сердца убитого зверя! Иначе этот мешок лишится волшебной силы и добрые духи отступятся от нас». Охотник по имени Скагеди съедает сердце убитой им рыси, и остальные охотники лишаются своей добычи.

Сердце, внутренности, мозг позднее превращаются в сказках в магические, волшебные вещи. Например, в «Эдде» Сигурд съедает сердце дракона и начинает понимать язык птиц и зверей. В татарской сказке «Золотая птица» чудесные свойства описываются так: «если кто съест её сердце и печень, тот каждое утро будет находить у себя под подушкой много золота».
Запреты на поедание определенной части животного существуют и сейчас: в иудаизме, как известно, нельзя есть кровь животного. В исламе – кровь, половые органы, мочевой и желчный пузырь, а также гланды.

Хранению и особой заботе подвергались не только останки медведя. «Большое число самых разнообразных зоофагических праздников существовало у народов Северной Азии. У чукчей, коряков, ительменов, азиатских эскимосов наряду с медвежьими праздниками существовали праздники диких оленьих быков, лося, кита, волка, тюленя, моржа, росомахи, белого дельфина, у эвенков — праздника оленя и лося, у хантов — волчьи праздники, у айнов — праздники лисы, енота, филина, орла, ястреба. Все эти праздники, как правило, включали в качестве своего момента ту или иную форму ритуальной заботы о костях животных, причем опять-таки главным объектом этой заботы были головы и конечности». В случае с оленями и лосями объектом ритуальной заботы становились также рога животного.
Ю.И. Семёнов приводит ещё много примеров существования ритуальной заботы о костях самых разнообразных животных:
«…у сванов, даяков Калимантана о головах медведей; тигров и пантер у нага, качинов в Юго-Восточной Азии; о челюстях диких кабанов и оленей у то-раджа Сулавеси, о костях морских черепах у рыбаков о. Ямдена, о челюстях свиней, черепах, различных животных и рыб у папуасов берега Маклая, туземцев о-вов Адмиралтейства, Банкс, Соломоновых, Новых Гебрид, Торресова пролива».
«У племен Центральной Африки отмечено существование обычая ритуального погребения убитых леопардов, львов и пантер».
«У некоторых племен Юго-Восточной Азии и Африки наблюдалось не просто обрядовое отношение к тому или иному убитому животному, не просто воздавание ему почестей, но настоящие праздники, аналогичные медвежьим. Таковы, например, слоновьи праздники у баила в Африке и у некоторых племен Камбоджи».
По сообщениям исследователей австралийских племён Б. Спенсера и Ф. Гиллена «человек [в Австралии] очень редко может есть тотем и даже, если ест немного, что позволительно ему, то он осторожен в этом случае; человек эму не ест лучшую часть — жир". В данном случае табуированной частью является жир эму.

Ю.И. Семёнов полагает, что именно из запрета поедать определённые части животного могло возникнуть табу на убийство и поедание тотемных животных. Многие ученые считали, что подобное табу является изначальным и неотъемлемым элементом тотемизма, однако мы с вами уже увидели, что тотемизм появляется не под влиянием табу, а наоборот, табу на убийство животного появляется из идеи тотемизма, что животные определенного вида родственны человеку.
Так же и понятие табу приживается не сразу и не во всех обществах. Например, известно, что у большинства племён Центральной Австралии тотем в большей или меньшей степени был табуирован. Однако по сведениям Б. Спенсера и Ф. Гиллена «в преданиях арунта, кайтиш и других племён Центральной Австралии тотемистические предки изображаются охотящимися почти исключительно на свой тотем и без каких-либо ограничений поедающими его». То есть в преданиях нет запрета на убийство тотемного животного. Наоборот, на определённое животное может охотиться только представитель той группы, тотемом которой является это животное: «человек, желающий съесть животное (или растение), не являющееся его тотемом, должен предварительно изменить свой тотем».

Ю.И. Семёнов приводит примеры из исследований Б. Спенсера и Ф. Гиллена: «Так, например, в одном из преданий арунта рассказывается о мужчине тотема арунта, который, желая убить и съесть кенгуру, изменил себя в мужчину тотема кенгуру с тем, чтобы добиться успеха в выполнении этого намерения[7]. В другом предании целая группа мужчин тотема дикой кошки, пожелав есть плоды сливового дерева, превратила себя в людей тотема сливового дерева»[8]. То есть для того, чтобы убить и съесть некое животное (или съесть плоды растения), необходимо было стать человеком этого тотема. Согласно исследованиям Б. Спенсера и Ф. Гиллена из этой же идеи происходит вера в то, что наилучшими охотниками на какое-либо животное являются люди, имеющие его своим тотемом. Им даже вменяется в обязанность научить охотников других тотемов охотиться на «своё» животное. Отсюда же происходит традиция отдавать первый кусочек мяса добытого животного человеку, имеющего его своим тотемом.

Каким же образом человек одного тотема превращался в человека другого тотема? В предыдущей статье мы рассматривали маскировку, как явление, формирующее тотемизм, и, оказывается, что именно смена маскировки меняет принадлежность человека к тому или иному тотему. Доказательство этому приводит Ю.И. Семёнов: «Понять природу этих превращений помогает австралийский миф, в котором рассказывается о совместном путешествии двух женщин, из которых одна принадлежала к тотему хакеа, а другая — к тотему бандикут. Единственной пищей в дороге мог быть только бандикут. Чтобы дать возможность женщине тотема хакеа питаться мясом бандикута, женщина тотема бандикут разрисовала ее сообразно священным изображениям своего тотема. После этого женщина тотема хакеа превратилась в женщину тотема бандикут и получила возможность питаться этим животным».
В чём же заключался смысл смены маскировки? Если мы вспомним, что маскировка возникла из охотничьей деятельности, то нам станет очевидно, что в охоте, если человек был замаскирован под другого зверя, это имело бы фатальные последствия. Именно поэтому охотник, желающий съесть кенгуру, и превращает себя в мужчину тотема кенгуру, а проще говоря – маскируется под кенгуру, чтобы ловчее поймать данное животное. Из этой мысли – смены маскировки для лучшей охоты – в дальнейшем развились и следующие идеи, вплоть до разрисовывания тела для съедения плодов сливового дерева. То есть перемена тотема попросту является сменой охотничьей маскировки.

Ещё одним доказательством того, что ранее на поедание тотемного животного не было запрета, является «интичиума» – тотемистическая церемония австралийцев. Во всех местах, где выявлена эта традиция, она направлена на умножение зверей или растений, на обеспечение их изобилия. Во-первых, главная мысль интичиумы – преумножение тотемных животных – снова подтверждает уже установленный Ю.И. Семёновым факт, что тотемное животное ранее являлось основной пищей для определенной группы людей, иначе зачем его было преумножать, как не для пищи. Во-вторых, во время интичиумы нужно было обязательно съесть небольшую порцию своего тотема, «в противном случае церемония, считалось, не могла привести к достижению желаемого результата». То есть поедание тотемного животного, по тотемистическим представлениям, способствовало его умножению.
Со ссылкой на Спенсера и Гиллена Ю.И. Семёнов приводит и такой немаловажный факт: «У многих тотемистических групп, если не у всех, интичиума происходила на том месте, где, согласно мифам, предки данной группы имели обыкновение есть свой тотем» (и это снова показывает, что предки тех, кто поведал эти мифы Спенсеру и Гиллену, ели свой тотем).
По окончания интичиумы также разрешалась охота на тотемное животное, например, молодые мужчины тотема кенгуру ходили на него на охоту: «после их возвращения с добычей главарь группы, отведав мяса, натирал всех жиром кенгуру, затем распределял мясо среди мужчин. Это повторялось и на следующий день».

Итак, тотемы не всегда и не во всех сообществах подвергались табу. В разных сообществах возникали разные степени табуирования: в одних – полный запрет на убийство тотемных животных, в других – частичный, в третьих – такого запрета не появилось вовсе. Например, из преданий различных народов нам становится понятно, что медведь вполне подходит на роль тотемного животного – многие народы заявляют о своей с ним родственности и танцуют пляски, изображающие медведя, однако продолжают на него охотиться и есть его мясо, лишь совершая необходимые обряды, чтобы зверь на них «не сердился». Также, как мы уже упоминали выше, хотя человек в Австралии редко ел свой тотем (во времена исследований Спенсера и Гиллена), но возник подобный запрет не сразу, поскольку в мифах австралийцев охотники спокойно едят свои тотемы, и даже перевоплощаются в другие тотемы, чтобы есть «чужие» животные и растения.

Исходя из вышесказанного, можем сделать некоторые выводы, а именно, что тотемизм возник как вера в родство между группой людей и видом животных. Так как животные становились родственниками людей, на них распространялись те же нормы и правила, что и в человеческом обществе: их нельзя было убивать. Однако, так как люди в основном питались мясом этих животных, возникало противоречие, потому что для еды людям было необходимо их убивать. Выходом становится идея символического «несъедения» хотя бы части животного и символическая забота о его останках.

Но в таком виде тотемизм не представляет собой религиозной идеи. Это просто неверное понимание первобытным человеком (или его предком) явления родства. Так что же приводит это безусловно сверхъестественное представление о родстве с животным в религию?

Ответ на этот вопрос будет следующем посте.

Оксана Елисеева.

Данный пост является частью цикла "Как рождалась религия".

Примечания:
Статья написана на основе книги советского и российского историка, философа, этнолога и специалиста по истории первобытного общества Юрия Ивановича Семёнова «Как возникло человечество». Издание 2-е, доработанное, 2002 г. Использована глава 11 и глава 14.
[1] Л. Я. Штернберг «Первобытная религия в свете этнографии», 215 стр.
[2] Крупенин А.Л. и Крохина И.М. «Трудно быть принцем», глава «И тут выхожу «Я» https://psy.wikireading.ru/18433
[3] Л.Я. Штернберг. «Первобытная религия в свете этнографии».
[4] А. Марков «Эволюция человека», том 2 "Обезьяны, нейроны и душа", глава 5 "Эволюция альтруизма".
[5] Подробное описание «медвежьего праздника», приведенного Л.Я. Штернбергом,опубликовано в отдельной статье.
[6] Л.Я. Штернберг «Первобытная религия в свете этнографии». Стр. 48
[7] Spencer and Gillen, 1899а, p. 198.
[8] Spencer and Gillen, 1899а, р.208, 341; 1904, р.320

Tags: антропология, первобытная религия, табу, тотем, тотемизм, этнография
Subscribe

Posts from This Journal “тотемизм” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 43 comments

Posts from This Journal “тотемизм” Tag